Главная » Подвиг Солдата » С » Сибрин Василий Николаевич

Сибрин Василий Николаевич

16.09.1907 - 20.09.1941 передан гестапо/СД

 

Капитан Василий Николаевич СИБРИН - младший помощник начальника 1-го отделения штаба 12-го Либавского пограничного отряда погранвойск НКВД Прибалтийского пограничного округа. Участник обороны города Лиепаи в июне 1941 года. Русский.

Родился 16 сентября 1907 года в деревне Дубинино Ивановского района Ивановской области.

В войсках ОГПУ - НКВД с 1929 года. В 1932 году окончил ускоренный курс по подготовке среднего начсостава при Высшей пограничной школе ОГПУ СССР, в 1938 году - предположительно Высшую пограничную школу НКВД СССР. Капитан (1940).

С 14 ноября 1932 года - командир взвода пулемётного дивизиона Манёвренной группы 16-го Койдановского пограничного отряда Управления пограничной охраны и войск ПП ОГПУ по Белорусской ССР ныне город Дзержинск Минской области Республики Беларусь.

После окончания Высшей пограничной школы продолжал службу в рядах 17-го Краснознамённого пограничного отряда в местечке Тимковичи Копыльского района Минской области Белорусской ССР, в какой должности неизвестно.

В 1940 - 1941 годах - младший помощник начальника 1-го отделения штаба 12-го Либавского пограничного отряда Управления пограничных войск НКВД Прибалтийского округа.

При отходе отряда от границы 4 июля 1941 года в районе города Салдус попал в плен. Этапирован в офлаг XIII D (62) в городе Хаммельбург в Германии. 20 сентября 1941 года передан в гестапо. Расстрелян в октябре 1941 года в концлагере Дахау на полигоне Хебертсхаузен и сожжен в крематории.

 

МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ НЕ ХВАТАЕТ ОТЦА…

 

Мой отец, Сибрин Василий Николаевич, родился 16 сентября 1907 года в деревне Дубынино Ивановской области в крестьянской семье Николая и Степаниды Сибриных. Семья была большая – три брата – Мефодий, Василий и Александр и сестра Евдокия. Василий рос серьезным и сообразительным мальчиком, отличался тягой к знаниям и, по словам его младшего брата Александра, с которым мне удалось пообщаться, будучи уже студентом Уральского политеха в 1961 году, «учился на отлично и даже по Закону божиему у него была отличная оценка». Среди братьев он пользовался непререкаемым авторитетом.

В 1929 году он был призван на срочную службу в Белоруссию, где потом и остался на сверхсрочную. В 1932 году он был назначен командиром взвода 16-го Койдановского пограничного отряда в Белоруссии и был направлен в Москву, где с отличием закончил училище погранвойск. В Москве он познакомился со своей будущей женой, Казанцевой Анфисой Ивановной, которая находилась в гостях в семье своей сестры. Там же расписались и отметили это событие скромно в семейном кругу. В этом же году они вместе единственный раз приехали на родину моей мамы в село Верхне-Троицкое Туймазинского района Башкирской АССР, и попали сразу на ток, где большая мамина семья – семь сестер и один брат обмолачивали цепами только что привезенные с поля снопы ржи. По словам моей тети, младшей маминой сестры Галины Ивановны, которой сейчас 96 лет, какая это была радость для всех. Училище он закончил с отличием, и ему было предложено остаться на преподавательской работе. От этого предложения он отказался, т.к. считал, что надо сначала послужить на границе, ознакомиться с реалиями пограничной службы и только потом заняться, если получится, преподавательской работой. Как отличник, он имел право выбора места службы из предложенных ему вакансий, а т.к. наиболее сложная ситуация складывалась на Западной границе, он выбрал службу в погранвойсках Белоруссии, откуда вместе с 12-м пограничным отрядом в дальнейшем был передислоцирован в Прибалтийский пограничный округ в должности младшего помощника начальника 1-го отделения штаба 12-го пограничного отряда в звании капитана.

По словам моей мамы, обстановка на границе была очень сложная, частые провокации, доходило до боестолкновений, участились боевые тревоги. Поэтому все жены офицеров проходили специальные курсы конной подготовки и прекрасно владели боевым оружием. Часто проводились различного вида соревнования по боевой подготовке, и моя мама держала первое место в пограничном округе по стрельбе из боевой винтовки. Жены пограничников жили одной дружной семьей, активно участвовали во всех проводимых мероприятиях, развивали художественную самодеятельность, которая находилась на очень высоком уровне, о чем говорит тот факт, что в 1940 году ее участники совершили конный переход из Минска в Москву, где в колонном зале Дома союзов дали концерт самодеятельности, который прошел с большим успехом. Здесь моя мама познакомилась с известным белорусским композитором И. Любаном, автором очень популярной песни «Так будьте здоровы, живите богато», которая на всю жизнь осталась ее любимой песней. В 1939 году прямо в погранотряде километрах в 12-15 от райцентра г. Копыль родился я, назвали меня Эдуардом. В нем и зарегистрировали факт появления меня на свет 4 мая 1939года. Так и стоит в моем паспорте Копыль как место моего рождения. Годы, прожитые вместе с отцом, моя мама всегда называла самыми счастливыми годами своей жизни. Она так любила папу, что так и не вышла больше замуж, так и осталась вдовой на всю свою жизнь.

Всю ночь с 21 на 22 июня на сопредельной стороне слышался гул моторов, а с рассветом через границу внутрь страны полетели самолеты, началось боестолкновение. Отец забежал домой, схватил первый попавшийся чемодан, в котором оказались какие-то необязательные вещи-скатерочки наволочки, гимнастерка отца-ее я донашивал в 10 классе и т. п. и несколько фотографий, которые я бережно храню по сей день, взял меня на руки, крикнул – Фиса, это война, затолкал нас в грузовик, в котором уже находились другие семьи и больше мы его не видели. Сейчас прервусь – не могу печатать – из глаз потекли слезы.

 

Первая слева Сибрина А.И. с сыном Эдуардом и с женами офицеров и их детьми 21 апреля 1941 года, Руцава (за 2 месяца до войны!!!)

 

Машина рванула с места. Слышалась ожесточенная стрельба. Пограничники в нескольких сотнях метров от дороги держали оборону, давая возможность вырваться своим семьям. На станции погрузили в вагоны. Мне было два года, когда мы эвакуировались. Состав так бомбили и обстреливали из пулеметов, что я до семи лет боялся гула самолетов. Как бомбили – не помню, а как бежал прятаться, если послышится гул мотора самолета – помню отчетливо. Прятался обычно под деревенское крыльцом или на погребушке. По этой причине сельский врач не разрешил отдавать меня в школу раньше восьми лет, и я всегда был самым старшим в классе. В вагоне были выбиты все стекла, в крыше и стенах виднелись пробоины. Живые и мертвые лежали на полу вперемежку, слышались крики детей и стоны раненых. Мама рассказывала, что на ее глазах осколок раздробил голову девочки, которую в страхе держала на руках ее мать. Женщина сошла с ума.

Эвакуировались мы на родину моей матери в село Верхне-Троицкое Башкирии. До 1941 года оно было крепкое и преуспевающее. С началом войны мужская часть села ушла на фронт, остались старики и женщины с ребятишками. Всю тягловую силу отдали для нужд фронта, зерно и живность тоже. Урожай был хороший, но убрать и вывезти его с полей стало некому и нечем, и он ушел под зиму. Сено не смогли заготовить по той же причине. Ближайшая железнодорожная станция находилась в 32 километрах. Зимой все дороги перемело снегом, выбраться из засыпанного снегом села было невозможно. Тоже произошло и с другими населенными пунктами. Жили очень тяжело. Я себя помню с трех лет. В 1943 году оставшись с бабушкой я опрокинул на себя стоявший на шестке русской печи таганок с чугунком кипящей воды и жестоко обварился. Я отчетливо помню этот старый чугунок с оббитыми и зазубренными краями, который я дважды ударил мокрой тряпкой и после второго удара опрокинул, потянув на себя. Я помню, как я топал ножками, махал ручонками и кричал от боли. Бедная моя мама, она могла потерять второго дорогого ей человека. Я боролся за жизнь больше четырех месяцев. Выжил. И снова не могу печатать. Снова слезы потекли из глаз.

Вот с этого момента я помню все. Я помню, как меня выхаживали. Сорок третий был самым страшным годом в сельской глубинке. Не жили, а выживали. Голод. Страшный голод. Кушать было нечего. Ели все, что можно было есть. На улице не было видно ни собак, ни кошек, ни голубей, не говоря о другой живности. Если где-то на чердаке находили случайно забытую, изъеденную молью старую шкуру, ее резали на ремни, долго разваривали и ели – как это было вкусно. Перемалывали и ели кору и почки деревьев, пекли оладьи из гнилой и мороженой картошки (тошнотики). Если находили немного муки, то варили затируху (болтушку), соли не было, спичек тоже. Если надо было разжечь печку, то ходили по соседям взять уголек для розжига. В противном случае приходилось использовать трут и кресало, как в первобытном обществе. Вымирали целыми деревнями. Я сам видел, как шедший по сельской улиц человек внезапно закачался, упал и несколько раз дернулся. Когда к нему подошли – он был уже мертв от голода.

Но мы выжили. Как мне не хватало в то время отца. Я очень часто видел его во сне, разговаривал с ним, но никогда во сне не видел его лица. Иногда я просыпался с мокрым от слез лицом от того, что он не слышит меня и уходит, не слыша моих криков о помощи. Постепенно это ушло как-то незаметно, и он уже давно не снится мне. Учился я хорошо. До сих пор у меня сохранились почетные грамоты и благодарственные письма из школы моей маме. В 1948 году мы переехали в Свердловск. Жили очень тяжело, голодали, нечего было носить. Жили в бараке в восьмиметровой каморке с печным отоплением. Посуды не было никакой. Сырость – днем, как истопишь печурку – с подоконника единственного окна течет вода, а ночью на полу замерзает вода в деревянном из фанеры ведре. Дров не было. Я подбирал на улице все, что могло гореть. Немного полегче стало после того, как мама осмелилась и вместе со мной пошла на прием к маршалу Г.К. Жукову. Он в то время был командующим Уральского военного округа. Я помню, как войдя в большой кабинет мама сразу расплакалась и не могла говорить. Жуков встал из-за стола, подошел к ней, взял за локоть подвел к креслу, усадил в него, налил стакан воды и подал ей, а сам сел за стол, взял газету и подождал пока она успокоится и сможет говорить. После этого нам выделили комнатку с подселением на втором этаже двухэтажного деревянного дома без удобств, но сухую и теплую. Жуков предложил отдать меня в Свердловское Суворовское училище, но моя добрая милая мама не стала этого делать. Так мы и жили потихоньку. Где-то в начале пятидесятых годов я пришел домой и застал плачущей мою дорогую маму. Она рассказала, что к ней приходил человек, который был в плену и находился с отцом в одном концлагере. Они вместе бежали и договорились, чтобы тот, кто выживет передал последнее прости семье товарища. Кто это был и как он нас нашел – мне до сих пор непонятно. Отцу не повезло. Его поймали. Мы долго сидели, обнявшись не зажигая света. Мы были одно целое – я и моя мама. Я взрослел. После девятого класса стал подрабатывать вожатым в пионерском лагере. После десятого поступил на радифак УПИ, и, подрабатывал преподавателем в вечерней школе рабочей молодежи, разгружал вагоны. И жизнь пошла веселее – и стало что одеть и что покушать. После окончания института я стал активно помогать моей маме. К тому времени мы переехали в однокомнатную отдельную квартиру со всеми удобствами. Я года два работал чтобы обустроить жизнь моей матери. Купил ей мебельный гарнитур, холодильник и телевизор и другие необходимые вещи… А потом я и вовсе перевез ее в тот город, где я сейчас живу. Только в конце жизни моя милая мама стала жить в достатке и комфорте. У нее появилось все что ей хотелось, даже внуки. Она рано ушла из жизни – в 76 лет от неизлечимой болезни. Видимо, вся эта невыносимо тяжелая жизнь подорвала ее здоровье. К чему я это все написал? За три дня до смерти она сказала мне, что вспоминает те годы, прожитые с моим отцом, как САМЫЕ СЧАСТЛИВЫЕ ГОДЫ ВСЕЙ ЕЕ ЖИЗНИ.

Шли годы. И чем старше я становился, тем сильнее мне хотелось узнать, что и как случилось с отцом, но кроме выписки из приказа пограничных войск КГБ СССР от 26.10.1943 года № 286 г. Москва «Исключается из списка начальствующего состава пограничных войск КГБ СССР: пропавший без вести в борьбе с немецкими захватчиками: бывший младший помощник начальника 1-го отд-я штаба 12-го ПО капитан Сибрин Василий Николаевич с – 22 июля 1941 года. Верно: начальник ФИНО УКГБ А.И. Константинов» ни каких документов не было .

Судьба деда очень заинтересовала и моего сына Сибрина Александра. Сначала он нашел и переслал копии зеленых транзитных карточек на моего отца, которые он отыскал через интернет в материалах фонда мемориала Дахау.

В номере газеты «Комсомольская Правда» от 16 января 2014 года был опубликован список, переданный в редакцию фондом мемориала Дахау через Народный союз Германии по уходу за военными могилами. Судьбу нашедших смерть в фашистском плену объединяла одна страшная подробность – полигон Хебертхаузен близ концлагеря Дахау в Баварии. До войны это был обычное стрельбище. В годы войны немцы пристреливали здесь личное оружие. Мишенями были военнопленные Советские офицеры. Долгое время – это историческое место находилось в забвение. Во времена холодной войны не вспоминали жертв Великой Отечественной войны. На полигоне Хебертхаузен была открыта памятная доска о том, что здесь было расстреляно более 4000 военнопленных, но стыдливо замалчивалось, что этими военнопленными были советские офицеры. Была попытка даже сровнять с землей это место, но местные жители и общественность не дали этого сделать. И, по слова баварского журналиста Доминика Гангале (Gangale), только благодаря их требованиям и новым инициативам мемориального директора Габриэле Хаммерманн (Hammermann), на этом полигоне Хебертхаузен SS, принадлежащем концлагерю Дахау, на земле, пропитанной кровью моего отца, сейчас более чем через 70 лет после ужасных преступлений в торжественной публичной церемонии был открыт мемориал «SS бывший тир Хебертсхаузен». Я был очень рад, когда меня в числе 25 других человек, близкие родственник которых были зверски расстреляны на этом полигоне SS, пригласили на открытие мемориала в честь их памяти. Что представляет из себя этот полигон? Во-первых, он расположен в очень уютном и чистеньком месте и окружен сплошным кольцом высоких и густых деревьев внутри которого находится большая и ухоженная поляна, на дальнем конце которой, между обваловок, виднеются какие-то непонятные, похожие на спичечные коробки, высотой метра три, серые бетонные сооружения, которые не портят общей картины уюта. Ровные асфальтированные дорожки, коротко подстриженная травка. Все дышит тишиной и спокойствием. Идиллия, да и только, если не знать его страшного предназначения.

В день открытия мемориала нас на автобусе привезли на этот расстрельный полигон, где директор мемориального фонда Габриэле Хаммерман рассказала нам через переводчика о том, что творилось на нем. Во вступительном слове она отметила, что «за последние 10 лет в Германии произошел НЕКОТОРЫЙ сдвиг в умах немцев (цитирую по записи на видеокамере) касательно воспоминаний, культуре воспоминаний о войне, но надо признать, что в памяти немецких поколений НЕ ПРИСУТСТВУЕТ факт массового уничтожения советских военнопленных на территории Германии. Тем более для нас важным моментом стало открытие этого мемориала». На мой вопрос – как происходило уничтожение военнопленных Габриэле Хаммерманн ответила следующим образом: «Тяжело об этом говорить. Через центральные ворота въезжал грузовик, в котором было человек 70, иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Зачастую часть из них была раздета до гола при сильном морозе. Грузовик подъезжал вот к этим обваловкам и сдавал задним ходом к тому месту, где мы стоим. Эсэсовец приказывал покинуть машину. На обваловках стояли вооруженные эсэсовцы. Военнопленных выстраивали в шеренги по пять человек и по одной шеренге отводили за обваловку, где в расстрельной нише высокого бетонного сооружения, внутренняя стена которого была облицована досками пулеуловителя, было вкопано пять столбов высотой примерно по пояс. К этим столбам наручниками приковывали расстреливаемого так, что даже мертвый он не мог упасть. Это были живые мишени эсэсовцев, которые пристреливали свое личное оружие. Стреляли так – сначала в одно колено, потом в другое, в локоть и т. д. – пока не устанавливали окончательно прицел и только потом добивали последним выстрелом в голову. Оставшиеся за обваловкой несчастные не могли видеть картины расстрела, но слышали выстрелы, крики боли, стоны и понимали, что пришел и их черед, но при малейшем проявлении чувства недовольства или протеста эсэсовцы. без предупреждения, немедленно открывали огонь на поражение по конечностям. И это могло длиться часами. После чего трупы складывали в гробы и увозили в крематорий». Волосы встают дыбом, слезы застилают глаза, трудно становится дышать от всего услышанного. На мой вопрос: «Неужели это все так происходило?». Она снова ответила: «Тяжело об этом говорить, но так было».

 

 

Можете представить чувства человека, который очутился в той точке, в которой был зверски и подло убит его отец? Я не мог говорить. Слезы застилали мне глаза. Я упал на колени на землю политую кровью моего отца. Я целовал ее. С колен мне помог подняться православный Батюшка из расположенной рядом православной церкви, которую построила рота солдат строительного батальона за два месяца до ухода из Германии. Он ничего не говорил мне. Да и что он мог сказать в утешение? Не придумали еще таких слов, чтоб заглушить эту боль. Так же молча зажгли лампадку, молча перекрестились. Я рассыпал горсть земли на место расстрела моего отца, СИБРИНА ВАСИЛИЯ НИКОЛАЕВИЧА, взятую с могилы моей матери, СИБРИНОЙ АНФИСЫ ИВАНОВНЫ, набрал горсть земли, чтобы рассыпать на могиле моей МАМЫ, и вместе также молча и тихо пошли прочь от этого страшного места. Я шел ничего не видя и не слыша перед собой как будто оглох и люди расступались перед моим горем. И тут на меня нашло какое-то просветление. Слезы высохли, пелена спала с глаз. Я как будто очнулся от какого-то неведомого мне сна. На сердце стало спокойно, в голове стало ясно. Мысль заработала четко – я сделал то о чем мечтал всю свою жизнь – нашел место упокоения моего ОТЦА, место, где в последний раз ступала его нога. Мир праху твоему. Пусть земля тебе будет пухом. Царствие тебе небесное, дорогой ОТЕЦ!

Огромное спасибо за тот огромный, поистине титанический труд, смелость и настойчивость по крупицам собирающим данные, позволяющие поднять из небытия фамилии советских военнопленных, зверски замученных в фашистских застенках, таким людям, как директор фонда мемориала Дахау Габриеле Хаммерманн (GABRIELE HAMMERMANN) и историк ОТТО РЕЙНХАРД (OTTO REINHARD) в Германии, сотрудник фонда мемориала Дахау Татьяна Секей (TATIANA SZEKELY) в Австрии, Владимир Тылец в Беларуси, Сергей Петров в Латвии и многим другим, бескорыстно участвующим в этом святом деле поисковикам, позволяющем поверить, что действительно НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.

 

sibrin_vn_10 sibrin_vn_9 sibrin_vn_8 sibrin_vn_7 sibrin_vn_5 sibrin_vn_4 sibrin_vn_3 sibrin_vn_2 sibrin_vn_1 dsc02715 dsc02714 dsc02713 dsc02702 dsc02696 dsc02695 dsc02694 dsc02693 dsc02689 dsc02573 dsc02570 dsc02567 dsc02566 dsc02560 dsc02556 dsc02555 dsc02553 dsc02552 dsc02551 dsc02545 dsc02543 dsc02538

 

Сын, Эдуард Васильевич Сибрин

Челябинской обл. г. Трехгорный

sibrin_eduard@mail.ru

27.01.2012

Дополнения: 16.01.2015

 

ВИДЕО


НТВ

 

 

Знакомство


Дахау, 01.05.2014

 

 

Посещение мемориала начало осмотра


Дахау, 01.05.2014

 

 

Рассказ гида


Дахау, 01.05.2014

 

 

Мероприятия в честь освобождения Дахау


Дахау, 04.05.2014

 

 

Источник


Из рукописи книги В.А. Тылец «Граница 41. Пограничные войска НКВД Белорусской ССР, малоизвестные страницы истории»